(По материалам портала «ВозродимДонбасс.рф)
Детство под откос
Я родился в 1936 году на территории советской Украины в городе Горловка, тогда Сталинской области. Вся родня трудилась на угольных шахтах.
Отец был сначала коногоном: слепые лошади использовались как тягловая сила для транспортировки угля. Лошадей опускали в железных клетях, и они тянули вагонетки. Папа водил лошадей к проложенной узкоколейке. Получил серьезную травму. После производственного увечья перешел в бухгалтерию шахты. А мама была поваром в рабочей столовой.
Меня каждое лето отвозили на родину отца в село Царевка Ружинского района Житомирской области. Так было и в июне 1941‑го. «Сдав» меня в надежные руки, родители уехали в Горловку.
Тем летним утром по селу проскакал на взмыленной лошади какой-то взъерошенный дядька.
«Война! Война!» − кричал он во всю мощь. Мой дед Федор кинулся в правление колхоза. Вскоре мы узнали, что объявлена мобилизация, и уже завтра утром всех призванных повезут на машине до ближайшей железнодорожной станции, а оттуда в райцентр Ружино, в райвоенкомат. Сразу же было решено отправить меня к родителям в Горловку. Весь день бабушка плакала и не отпускала меня от себя ни на шаг.
На станции Ружино долго ждали поезд. Тронулись в сторону райцентра уже под вечер. В вагоне я заснул. Резкий толчок и страшный грохот нарушили сон. В вагоне была паника, все пытались скорее выбраться наружу. Дед, держа меня на руках, выпрыгнул на насыпь, не удержался на ногах, и мы вместе покатились под откос. В это время земля под ногами всколыхнулась. Снова загрохотало от взорвавшейся неподалеку бомбы. В небе гудели самолеты, а в той стороне, куда мы ехали, что-то постоянно взрывалось.
Пришлось возвращаться в село пешком. Добрались только на третий день. В последнюю ночь нашего долгого пути заночевали в какой-то деревне, у знакомых или дальних родственников деда. В доме не было ни одного мужчины, все уже были призваны. Хозяйка расспрашивала нас о бомбежке. Наутро всем домом проводили нас в дорогу, дав в руки торбочку с какой-то едой.
А бабушка, видимо, чувствуя, что мы вернемся, ждала нас все эти дни. Увидев еще издали, бросилась нам навстречу со слезами радости и переживаний. Так неудачно закончилась попытка вернуть меня родителям.
После этого дед несколько дней отлеживался, отдыхая на русской печи. Шел ему в то время седьмой десяток: дальняя дорога с пятилетним внуком далась ему нелегко.
Пороховые роковые
Как-то утром в конце июля — начале августа (помню, на нашем участке уже появились спелые арбузы) выйдя из хаты, мы с бабушкой увидели, что вся улица забита грузовиками.
Наши войска уходили на восток и бросили машины, потому что за деревней кто-то взорвал мост, вброд же реку с крутыми берегами было не преодолеть.
В кузовах было полно оружия и боеприпасов. Ящики с минами и снарядами, коробки с патронами, пока не пришли немцы, жители растащили и попрятали. Порох из патронов стал использоваться для растопки печей. Брался пучок соломы, под него насыпалась кучка со столовую ложку винтовочного пороха, к которому подносился тлеющий трут, зажженный от кресало, и в печи занимался огонь. Я быстро научился извлекать порох из винтовочных патронов. В хате стояла солдатская кровать, в спинках которой было по два отверстия, куда впритирку входила пуля винтовочного патрона. Стоило пошатать гильзу в разные стороны, и пуля легко извлекалась. Полученный порох бабушка собирала в литровую стеклянную банку.
Немцы, горох и арбузы
Вскоре я впервые увидел немцев. Три офицера в открытой легковой машине подъехали к нашему дому.
Жестами подозвали деда к себе, а бабушка увела меня в дом. Через какое-то время вернулся дед и сообщил, что колхоз снова будет работать и ему приказано вернуться к своим обязанностям. Так мы с дедом снова стали сторожить горох и арбузы, но теперь уже для немцев. В селе установился оккупационный режим. Немецкие войска ушли на восток. Править бал начала новая власть в лице старосты и нескольких полицаев. Об этом шел разговор в доме. Сам я новое сельское начальство не видел, но что пришлось пережить людям за два года оккупации, знаю не понаслышке. Население обобрали до нитки. В селе не осталось ни скота, ни птицы, ни другой живности. Спасались припрятанным зерном, фруктами из садов и овощами с огородов. В городах, занятых немцами, было еще труднее.
Встречи-прощания
В конце августа или начале сентября 1941 года мы сидели у входа в шалаш. Дед Федор курил люльку.
Вдруг он быстро встал, поднял меня над головой и повернулся в сторону села. По полю к нам бежала какая-то женщина. «Вон твоя мата бежит», — вдруг сказал он мне. Мама была, я хорошо помню, в белых носочках. Она не испугалась опасностей. Не знала, живой я или нет, но поехала. Каким-то чудом добралась через оккупационный режим в нашу отрезанную от Донбаса, от моей родной Горловки, деревню Царевку.
От радости этой встречи мы все расплакались. Дед остался сторожить арбузы, а мы с мамой пошли домой. Баба Катя уже хлопотала у стола, а мне очень хотелось похвастаться перед матерью, как я умею разряжать патроны, показать ей спрятанный в траве под плетнем боевой арсенал. Ничего хорошего, конечно, из этого не вышло. А за шалости с боеприпасами мне ой как досталось от бабушки.
Вскоре наступила пора прощания. Старики уговаривали маму оставить меня у них, но мама была непреклонна, и мы собрались в дорогу. Забегая вперед скажу, что увиделся с ними я уже после войны, когда они приехали к нам на Дальний Восток в село Лазарево, где мой отец Федор Иванович Слабоус тогда работал председателем колхоза «Ильич».
Жизнь в подземелье
Дорога до Горловки была долгой и трудной. Мы добирались в каких-то товарных поездах. Нас часто ссаживали военные патрули, куда-то отводили, разбирались с документами и отпускали.
Положение спасало то, что мама была с маленьким ребенком. Но наконец мы добрались до родной Горловки, где нас встречали мамины родители: мои дедушка Сидор Иванович и бабушка Мария Романовна.
Улицы в нашем городе назывались линиями. Наш дом стоял на 21‑й линии. Он был построен из самана — это такой огромный кирпич, замешанный из глины с соломенной сечкой и конским навозом, а потом высушенный на горячем южном солнце. Крыша была покрыта красной черепицей. Под домом мы вырыли большой подвал с запасным выходом в сад и перебрались в эту летнюю кухню. Это убежище стало для нас основным местом проживания на долгие два года оккупации. Немцы заняли нашу квартиру. Она была с глубоким подвалом, и служила нам как бомбоубежище. Боев в Горловке не было, но наши бомбили шахты, которые немцы нещадно эксплуатировали.
Так же жили и наш соседи. Честно говоря, городом нашу Горловку тогда было и не назвать. Это был скорее большой шахтерский поселок. Лишь в центре стояло несколько двухэтажных кирпичных строений: школа, больница, кинотеатр.
