Из фондов Государственного архива Российской Федерации
Максим Горький впервые оказался в Крыму, будучи еще Алексеем Пешковым, — во время его хождения по Руси. Обошел он практически весь Крым — жил, набирался впечатлений, батрачил, брался за любую работу. А через шесть лет вернулся уже писателем и стал бывать довольно часто. Вот отрывок из его очерка о Херсонесе 1897 года:
«На расчищенной от мусора площадке возвышается красивый храм во имя Святого Равноапостольного великого князя Владимира. В древности это место было площадью города Херсонеса, и там, где теперь стоит христианский храм, «величественно возвышалось в слепой гордости, — как говорит молодой монах-проводник, — языческое капище идола древних жителей сего, господом разрушенного, града“. „А именовался этот идол богиней Дианой, также называемой Охотницей». Неподалеку от храма Святого Владимира находятся многочисленные постройки монастыря, построенного в 1850 году, монастырская церковь во имя Святой Ольги. Всего земли под монастырем и храмом Святого Владимира — 112 десятин 1477 сажен, и вся эта земля представляет собою археологическую сокровищницу, еще не тронутую и, конечно, уже недоступную для раскопок. За монастырем, по берегу моря, на запад, земля занята сооружениями военно-инженерного ведомства, длинной линией вытянулись батареи, пороховые погреба, стоят пушки, устремив свои стальные пасти в простор моря. Это место, по исследованиям Тунмана и Аркаса, было могильником херсонитов; при сооружении батарей здесь были вырыты надгробные плиты, сосуды из стекла и обожженной глины, в которых ставили в гробницы бальзам, несколько цинковых и глиняных урн с костями, золотых и серебряных украшений, много монет. Таким образом, четыре пятых земли, в высшей степени ценной с научной точки зрения, — утрачено для науки, быть может, навсегда утрачено. Археологическим изысканиям и раскопкам доступна только одна пятая часть Херсонеса, и в данное время ее энергично эксплуатирует заведующий раскопками господин Косцюшко-Валюжинич, наполнивший выкопанными из-под наслоений двадцати веков вещами целый музей, помещающийся тут же, на берегу бухты, и на земле Херсонеса в плохоньком сарайчике. Более ценные добычи науки отправляются в Эрмитаж, монастырь также имеет в своём распоряжении целый чулан, беспорядочно набитый вещами, добытыми из земли во время рытья фундаментов для монастырских построек и храма Святого Владимира. <…>
Соборный храм во имя Святого Владимира, стоящий в ограде херсонесского монастыря, с внешней стороны представляет собой красивое здание в византийском стиле, но несколько пестрое и тяжелое. Он построен в форме креста, как древнехристианские храмы, два фундамента которых уцелели и по сие время и находятся рядом с храмом в ограде. Раньше на этом месте стояло восемь христианских храмов, из них один во имя Святого Василия, тот самый, в котором принял крещение князь Владимир».
Из фондов Государственного архива Российской Федерации
Александр Грин не раз бывал в Крыму. В Севастополе ему даже пришлось отсидеть год в тюрьме. В 1903 году он был направлен в город партией эсеров, в которой состоял, для пропаганды революционных идей среди матросов. Вот как в своей «Автобиографической повести» он вспоминает о маленькой съемной комнатке:
«Я спал, ел и писал на полу. Утром меня будила игра часов за стеной, они вызванивали мелодию:
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно.
В роковом его просторе
Много бед погребено.
Впоследствии мне часто вспоминался перебегающий напев мелких колокольчиков, спокойный и безнадежный. Хозяйка, жена матроса, сказала мне, что этот будильник привезен из Болгарии.
Несколько дней я ничего не делал, кроме того, что знакомился с Севастополем и участвовал в некоторых прогулках, так, однажды мы, то есть Марья Ивановна, Киска и я, ходили в Херсонес, смотрели на окрестности сквозь цветные стекла херсонесского монастыря и посетили небольшой археологический музей при раскопках древнего Херсонеса. Я спросил старика сторожа, увешанного медалями:
— А можете ли вы показать мне пуговицу от штанов Александра Македонского?
Сторож разгорячился:
— Тут много бывает публики, — сердито отчитал он меня. — Сколько народу ходило, а никто таких глупостей спрашивать не позволяет!
Всю дорогу обратно я слушал брюзжание надувшейся Киски, оскорбленной моей некультурностью и презрением к археологии. Действительно, мне было скучно в музее, среди мертвых вещей. Однако мне понравились вкопанные на перекрестках миниатюрных улиц Херсонеса огромные глиняные амфоры, жители собирали в них дождевую воду».
Константин Паустовский впервые оказался в Крыму 14‑летним мальчишкой и навсегда влюбился в него. Уже маститым писателем он работал в Ялтинском доме творчества, а в Севастополе собирал материал для повести «Черное море». Вот один из отрывков, где он описывает Херсонес:
«Я долго рассматривал монету, пораженный тонкостью и чистотой ее чеканки. Она, очевидно, принадлежала к первым векам существования Херсонеса, когда этот город был крепостью Эллады на берегах Крыма. Тогда Черное море называлось Понтом Эвксинским, что значит — Гостеприимное море; а в древних греческих лоциях — периплах — Херсонес еще называли Херронисом и Гераклеей, Крым — Киммерией, а Азовское море — Меотийским болотом.
Но уже тогда Черное море было описано древними географами с той скупой выразительностью, с какой умели писать римляне и греки. Геродот и Страбон, Плиний и Аристотель уже говорили о «великих пучинах» Черного моря. <…>
Ночью я часто просыпался, — должно быть, от непривычной тишины. Я выходил во двор, прямо в степь, засыпанную звездами. Рыжик, гремя цепью, усаживался около меня и обмахивал теплым хвостом мои ноги. Над морем висела дикая мгла. Запах соленых бухт и сухой травы доходил до порога хибарки.
Я думал о древности этого края. Известняк под ногами казался спрессованным прахом многих поколений. Все смешалось в здешней каменистой почве — и черепа гуннов, и римские надгробья, и французские ядра, и кости расстрелянных матросов с «Потемкина», и заржавленные врангелевские штыки. Я вспомнил слова Палласа, что «окрестности Севастополя представляют поистине землю классическую».
Одиссей проходил по этим берегам. Печальная Ифигения, дочь Агамемнона, томилась здесь тоской по Элладе — девушка, воспетая в величавых стихах Еврипида. Мифы, что теряются в человеческой памяти, подобно парусам в ночных просторах моря, казались волнующими и новыми, как только что прочитанная книга.
Здесь я особенно ясно понял простоту древней поэзии. Я понял волнение наших предков — участников французской революции, волнение Байрона и Гете, Пушкина и Гнедича, пытавшихся воскресить в стихах блестящий век Эллады и ее «божественную речь»».
Анна Ахматова любила Крым всей душой: здесь прошли ее детство и юность. Дед поэтессы был героем обороны Севастополя и получил в награду дом в центре города. А на отдых семья каждое лето приезжала на дачу, которая располагалась совсем недалеко от Херсонеса. Сейчас рядом с заповедником располагается парк имени поэтессы. «Каждое лето, — писала она в короткой автобиографии, — я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильно впечатление этих лет — древний Херсонес, около которого мы жили».
И над городом желтую муть.
Вот уже сердце мое осторожней
Замирает, и больно вздохнуть.
Стать бы снова приморской девчонкой,
Туфли на босу ногу надеть,
И закладывать косы коронкой,
И взволнованным голосом петь.
Все глядеть бы на смуглые главы
Херсонесского храма с крыльца
И не знать, что от счастья и славы
Безнадежно дряхлеют сердца.
1913 г.
В 1893 году мать Максимилиана Волошина приобрела небольшой небольшой участок земли в поселке Коктебель и вместе с 16‑летним сыном переехала в Крым. Будущий поэт заканчивал гимназию в Феодосии. Позднее он вспоминал о своих первых крымских впечатлениях: «Пишущий эти строки унес из своего раннего детства Пиранезиевские видения деревьев, растущих из глубины севастопольских развалин, еще не восстановленных после осады, а в школьные свои годы застал Феодосию крошечным городком, приютившимся в тени огромных генуэзских башен, еще сохранивших собственные имена — Джулиана, Климентина… Констанца… на берегу великолепной дуги широкого залива, напоминавшего морские захолустья Апулии».
Коктебель, где Волошин проживал до конца своей жизни, он считал родиной своего духа. Там он размышлял об истории Крыма и роли Херсонеса. По мнению Волошина, к пятому веку Херсонес — «самое сильное государство в Крыму, распространитель христианства, огромная узловая и распределительная товарная станция, а для Византии-особо важный стратегический аванпост в борьбе с Диким Полем». Именно романтическая слава этого города привела к его стенам князя Владимира. В 1925 году в статье «Искусство, культура, памятники Крыма» поэт писал:
«Первоначально главной опорой греческой культуры является Херсонес (вернее — по дорическому произношению — Херсонас). Его колониальная родословная: Гераклея, Мегара. Культурное значение его громадно для всего Черноморья. Ближе всех отстоящий от малоазиатских колоний, более других отдаленный от Дикого Поля, пришедшийся как раз на пересечении черноморских путей с юга на север, он в силу этого положения легче других греческих колоний отстаивает свою политическую самостоятельность. Его роль в Крыму та же (соблюдая, конечно, пропорции размаха, величины и значения), что Вавилона, Рима, т. е. тех городов, которые, принимая в себя целые расы завоевателей, переваривали их и продолжали свою культурную линию сквозь ряд мировых катастроф и крушения империй. Являясь только крайним щупальцем греческой культуры, — он в течение двух тысяч лет выдерживает весь прибой Дикого Поля и одну за другой эллинизирует наступающие и оседающие в Крыму расы. Скифы, сарматы, алланы, готы, гунны, угры, варяги, славяне, печенеги, хазары, половцы, татары, турки… все по очереди веков появляются у его стен со своими присными. Только у Рима и у Византии хватало на это выдержки и мускулов. А перед нами простой торговый вольный город, слабо связанный со своей малоазиатской метрополией, которая и сама немногим может помочь ему, не имеющий ни запасов народонаселения, ни богатой и обширной территории, на которую он бы мог опереться, ни неприступных естественных защит — гор и ущелий, — сплавленный только гражданской присягой Херсонаситов, недавно открытой и являющейся прекраснейшим образцом заклинательной и гражданской поэзии».
Насыщены камнями, черепками,
Могильниками, пеплом, костяками.
В одно русло дождями сметены
И грубые обжиги неолита,
И скорлупа милетских тонких ваз,
И позвонки каких-то пришлых рас,
Чей облик стерт, а имя позабыто.
Сарматский меч и скифская стрела,
Ольвийский герб, слезница из стекла,
Татарский глёт зеленовато-бусый
Соседствуют с венецианской бусой.
А в кладке стен кордонного поста
Среди булыжников оцепенели
Узорная арабская плита
И угол византийской капители.
Каких последов в этой почве нет
Для археолога и нумизмата —
От римских блях и эллинских монет
До пуговицы русского солдата…
1926 г.
