Творчество — чуткий барометр настроений, явных и едва уловимых черт эпохи. У XX века свой характер: героический и коллективный, боевой и душевный, яркий и противоречивый. События и свершения дошли до потомков в стихах, публицистике, фильмах, песнях. По ним читается история страны. Надежно поймать мгновение и заглянуть в будущее, уловить ритм эпохи и выразить его в стихотворных строчках, собрать из деталей и уместить в кадр. Герои «Русского пантеона» — деятели искусства, авторы знаковых песен, легендарных фотоснимков и великих кинолент.
Текст: Светлана Офитова, Евгения Савина/ Фото: Валентин Мастюков/ТАСС, Валентин Черединцев/ТАСС, Владимир Савостьянов/ТАСС
Ни шагу без фотоаппарата.
Изучи аппарат, объективы и экспозицию.
Снимай жизнь, как она есть, никаких инсценировок.
Давай точные подписи.
Снимай быстро, по возможности незаметно.
Побольше оригинальности, остроты и неожиданности.
Прежде чем снимать, познакомься с тем, что будешь снимать.
Что должен знать советский фоторепортер?
Экономику, географию и этнографию.
Способы передвижения.
Спорт.
Способы сообщения.
Советский кодекс.
Языки.
Трудовые процессы.
Быть общественником, работать в фотокружке.
Читать газеты каждый день.
Александр Родченко.
Заповеди советского репортера
Разрушитель традиций
Художник, революционер и экспериментатор от фотографии, своим искусством Александр Родченко старался приблизить будущее — отвергая принятые каноны и ценности. Он воспел эстетику прогресса и изобрел приемы, которые и сейчас востребованы у живописцев, дизайнеров и фотохудожников всего мира.
Будущий пионер советского дизайна и рекламы родился в семье прачки и крестьянина. Отец прошел путь от железнодорожного рабочего до театрального бутафора. Комната, где жила семья, располагалась в здании театра на Невском проспекте в Петербурге, прямо над сценой, и мальчик часто бродил по его пустым помещениям. Через несколько лет семья Родченко переехала в Казань, где Александр окончил начальное приходское училище, а затем поступил вольным слушателем в художественную школу, которая готовила специалистов для местных театров.
Значимым в судьбе юного Родченко оказался случай: он увидел афишу с тремя поэтами-футуристами Давидом Бурлюком, Василием Каменским и Владимиром Маяковским и отправился на их вечер. Выступление произвело на него громадное впечатление. Решив, что все, чему учили в казанской школе, безнадежно устарело, Родченко со своей будущей супругой Варварой Степановой устремились туда, где кипела жизнь, — в Москву. Покровительство над молодым художником взял другой представитель русского авангарда — Владимир Татлин.
В 1916 году Родченко дебютировал на футуристической выставке «Магазин», где представил свои абстрактно-графические работы. Для их создания использовал циркули и валики — материалы, которые раньше применялись разве что в чертежах и строительстве. Увидев композиции, которые выглядели свежо и смело, взять Родченко в ученики захотел сам Казимир Малевич. Однако его идеи о чистом искусстве Родченко не были близки: он бунтовал против традиционного искусства, которое отставало от жизни и ее актуальных задач. За новый мир, мир индустрии, техники и науки — таким был порыв художников нового типа. После революции они поверили большевикам и стали создавать советское искусство, которое служит потребностям жизни.
Для художников нового типа потребовались и соответствующие учебные заведения. На базе Императорского Строгановского художественно-промышленного училища и Московского училища живописи, ваяния и зодчества были организованы «Свободные мастерские», а затем — Высшие художественно-технические мастерские «ВХУТЕМАС». Они соединили все художественные факультеты, уравнивали чистое и прикладное искусство.
Родченко преподавал во ВХУТЕМАСе все десять лет его существования и создал ряд авторских программ, а также вводный курс для студентов всех специальностей, где изучали графику, свет, пространство и объем. Конструктивисты учились делать искусство простым для восприятия, в ритме новой жизни — среди высотных зданий и больших скоростей. Вместе с Маяковским Родченко основал свое конструкторское бюро рекламных плакатов. Для рекламы Ленгиза взял за основу картину Эля Лисицкого «Клином красным бей белых», из которой оставил два элемента — круг и треугольник, и портрет Лили Брик. Плакаты «Добролета», «Резинотреста», ЦУМа и Моссельпрома стали знаковыми образцами советской авангардной рекламы. Родченко следовал пониманию художника как универсального мастера, и, помимо живописи и графики, создавал скульптуры из дерева, эскизы костюмов к театральным постановкам, титры к кинохронике Дзиги Вертова.
«Пришло время, когда становится быть мало изобретателем или в худшем случае теоретиком, нужно быть еще и делателем, строителем, мастером... Творить новое надо новыми средствами выражения», — писал Родченко о своем методе. Экспериментировал он и в фотоискусстве. Перейдя от портретов близких и друзей к репортажной съемке, придумал собственные новаторские приемы, которые до сих пор используют многие фотографы. Например, съемку с необычных ракурсов — сверху вниз или снизу вверх — и диагональные линии в композиции кадра, что придавало картинке динамики. Одна из знаковых фотографий Родченко — «Сосны», снятая на даче Маяковского в Пушкино, спустя 30 лет ожила на киноэкране. Ее воспроизвел в фильме «Летят журавли» оператор Сергей Урусевский, который был учеником Родченко во ВХУТЕМАСе.
В 1937-м у Родченко стали портиться отношения с властью. Он сосредоточился на иллюстрациях к книгам и журналам и фотосъемке в театре и цирке. Родченко немного не дожил до своей первой фотовыставки, организованной женой Варварой Степановой.
Парень из нашего города
Он поменял имя, но никогда не менял принципов, в которых воспитал его отчим Александр Иванишин — преподаватель военного училища: честь, долг, ответственность. Десятки томов под заглавием «Все сделанное» в фондах Центрального государственного архива литературы и искусства хранят тысячи его писем, ходатайств, просьб, отзывов, предисловий, которыми он будто восполнял отсутствие жизненной справедливости. Его стараниями советскому читателю стали доступны романы Ильфа и Петрова, «Мастер и Маргарита» Булгакова, «По ком звонит колокол» Хемингуэя. Состоялась первая посмертная выставка Владимира Татлина. Решались бытовые проблемы фронтовиков — от получения протезов до предоставления квартир. Народная любовь и высокие должности не мешали Константину Симонову оставаться просто человеком и журналистом — объективным и беспристрастным.
«Никита Сергеевич! — как-то парировал Симонов, глубоко уважавший Сталина, выпад генсека Хрущева. — Одни писатели изымают из собрания своих сочинений произведения о Сталине, другие спешно заменяют Сталина Лениным, а я этого делать не буду».
«Дисциплина в семье была строгая, чисто военная. Данное кому бы то ни было слово требовалось держать; всякая, даже самая маленькая ложь — презиралась», — вспоминал Симонов детство. Семейную традицию он все-таки один раз нарушил. Он не выговаривал «р» и «л», поэтому имя Кирилл, которым нарекла его мать (представительница княжеского рода Оболенских) официально сменил на Константина. Мать все равно до конца жизни называла сына Кирюшей. Но для всех остальных он стал легендарным Константином Симоновым — журналистом, поэтом, писателем, сценаристом, фронтовиком, лауреатом шести Сталинских премий, филигранно владевшим печатным словом.
«Жди меня, и я вернусь» — стихи, написанные в 41—м с фронта юной супруге, актрисе Валентине Серовой, переписывали в свои блокноты бойцы в окопах. И жесткие строки «Если дорог тебе твой дом...» (другое название «Убей его»)... Его слово не убивало — помогало выжить. Личное, пронзительное с первого прочтения становилось достоянием всех. Война, бытописателем которой он стал в молодые годы, наложила отпечаток на всю его жизнь, стала основным мотивом творчества.
Военные городки, офицерские общежития. Семь школьных классов, фабрично-заводское училище, по окончании — работа токарем на заводе в Саратове. И стихи. В стол. «...Они просто роились в голове и просились наружу», — будет вспоминать он.
Когда в 1933 году в столичном Гослитиздате его поэму о строительстве Беломорканала не приняли в печать, сославшись на отсутствие практического опыта у девятнадцатилетнего юноши, он махнул в отпуск на легендарную стройку и жил в бараках с рабочими. И снова писал. После возвращения поступил в Литинститут и окончил его уже, как автор журналов «Молодая гвардия» и «Октябрь». Его принимают в Союз писателей СССР. Награжденный в январе 1939 года орденом «Знак Почета», в том же году бросает аспирантуру и едет военкором в неспокойный район реки Халхин-Гол.
Весной 41‑го «Ленком» ставит его пьесу «Парень из нашего города», где главный герой отправляется на войну в Испании. Симонов напишет сценарий к одноименному фильму, который будет колесить с творческими бригадами по фронтам Великой Отечественной. Всю войну пройдет бок о бок с красноармейцами и военкор Симонов. За бесстрашие награжден орденом Красного Знамени и двумя орденами Отечественной войны I степени, а за меткое перо получил в 1942 году первую Сталинскую премию. В том же году ему присвоено звание старшего батальонного комиссара, в 1943-м — подполковника, а после войны — полковника.
Из окружения под Могилевом, где советские бойцы задержали наступление Группы армий «Центр», из осажденной Одессы, боевого похода подводной лодки Л-4 «Гарибальдиец» у берегов Румынии, с Брянщины и Сталинграда, с Арбатской стрелки, где Красная армия защищала подступы к Крыму, с Карельского фронта он слал свои очерки и стихи, которые выходили на страницах газет — в основном в «Красной звезде». Писал и художественную прозу — десятки его произведений изданы во время войны. Он был участником боев за Берлин и видел подписание Акта о безоговорочной капитуляции Германии 8 мая 1945 года.
А после — несколько лет зарубежных командировок: Япония, США, Китай. Работал главным редактором «Нового мира», «Литературной газеты», был депутатом Верховного Совета и заместителем генерального секретаря Союза писателей СССР. Должностями не кичился: в марте 1969 года, узнав о волнениях на советско-китайской границе в районе острова Даманский, немедленно оформил командировку и специальным корреспондентом «Правды» уехал в зону боевых действий.
Его глазами мир узнавал правду о самых горячих событиях. Но самым оглушительным для него всегда оставалась Великая Отечественная. К этой теме он обращался в воспоминаниях и художественных произведениях. Романы «Товарищи по оружию» и «Живые и мертвые», пьеса «Четвертый».
«Я не был солдатом, был всего только корреспондентом, однако у меня есть кусочек земли, который мне век не забыть, — поле под Могилевом, где я впервые в июле 1941 года видел, как наши в течение одного дня подбили и сожгли 39 немецких танков...». Его прах согласно завещанию, развеян там, над Буйничским полем. А неподалеку установлен мемориальный Симоновский камень.
Я подошел к немецкой женщине, спросил, кто она и куда идет. Она ответила: «Я уже не знаю, кто я и куда иду, и ничего у меня не осталось кроме того, что на мне... А был дом, и семья была. Все это было. А теперь нет ничего». Потом, прощаясь, спросила: «Зачем война? Зачем все это нужно было?» Это «Зачем война?» я слышал не раз — и в Будапеште, и в Вене, и в Берлине.
Евгений Халдей.
От Мурманска до Берлина
Документалист эпохи
Он единственный из советских фотокорреспондентов запечатлел Великую Отечественную с первого дня войны до Нюрн-бергского процесса. Имя Евгения Халдея известно не всем. Зато его снимок водружения красного знамени над Рейхстагом стал символом Победы и одной из самых узнаваемых фотографий мира.
Ефим (настоящее имя) родился в еврейской семье в поселке Юзовка (сейчас Донецк). Фотографией заинтересовался еще в детстве, учился сам, помогая промывать негативы в местном фотоателье и разбираясь в устройстве камеры. В подростковом возрасте устроился фотографом в заводскую газету. А в 19 лет Халдея, которого в Москве стали называть Евгением, взяли в фотохронику ТАСС, где он снимал простую советскую жизнь. Пока не наступило 22 июня 1941 года.
В тот день молодой фотокорреспондент вернулся из поселка Тарханы в Пензенской области, где работал на мероприятии, посвященном столетию со дня смерти Лермонтова. «И вот приехал утром в Москву, подхожу к дому — а жил я неподалеку от германского посольства, смотрю — немцы из машин выгружают узлы с вещами и заносят в посольство. Я не мог понять, что происходит. А в 10 утра позвонили из фотохроники и приказали срочно явиться на работу», — писал Евгений Халдей в своих воспоминаниях.
В полдень по радио стали передавать выступление министра иностранных дел Вячеслава Молотова о том, что немецкие войска начали бомбить советские города. Напротив здания фотохроники ТАСС перед репродуктором стали собираться люди. Халдей сделал снимок, который назвал «Первый день войны». Лица людей, слушающих роковое сообщение, передают чувства сильнее любых слов. Одна из попавших в кадр женщин, Валентина Смирнова, спустя много лет после войны рассказала, как оказалась на историческом фото. «Утром я вышла из дома по Большому Власьевскому переулку и направилась за покупками. Неспеша дошла до Арбатской площади, затем по Воздвиженке до Военторга. Там ничего не купила и решила идти в ГУМ. Настроение было тревожное, по радио объявили о предстоящем правительственном сообщении. Люди на улицах собирались группами и чего-то ждали. У одного из репродукторов остановилась и я. И вдруг услышала, как Молотов произнес: война!.. Уже значительно позднее, в 1960-е, увидела в газете фото Халдея и узнала себя».
В редакции собирающемуся на фронт в Мурманск фотокорреспонденту выдали только сто метров пленки — мол, хватит, пару недель, и все кончится. Кто же знал, что война затянется на долгих четыре года, а Евгений Халдей пройдет и задокументирует все ее этапы.
В конце 41‑го Халдей сопровождал войска Юго-Западного фронта под командованием Семена Тимошенко, руководившего Ростовской наступательной операцией, в ходе которой город удалось отбить у противника. Это была первая значительная победа Красной армии. Весной 44‑го участвовал в боях за освобождение Крыма. Кадры разрушенного Севастополя были включены в материалы обвинения на Нюрнбергском процессе. Но самая известная фотография, известная всему миру, — «Знамя Победы над Рейхстагом».
Знамен над Рейхстагом водружали десятки — каждый, кто дошел до Берлина, считал своим долгом забраться на крышу. Но первый штурмовой флаг Идрицкой стрелковой дивизии водрузили 1 мая сержант Михаил Егоров и младший сержант Мелитон Кантария под руководством лейтенанта Алексея Береста. А вот легендарный снимок был постановочным, он сделан Халдеем днем позже совсем с другими людьми.
История легендарного фото такова. В апреле 45‑го фотокорреспондент вернулся с фронта в Москву, чтобы получить новую партию пленки — и новое задание: ему было поручено сделать кадр на крыше Рейхстага. В столовой фотохроники Халдей взял три красных скатерти, а белые серпы и молоты пришил знакомый портной. В Берлине помочь установить для съемки знамена на полуразрушенном здании парламента вызвались бойцы 8-й гвардейской армии Алексей Ковалев, Леонид Горычев и Абдулхаким Исмаилов. Стоять на покатой крыше было неудобно, привязать стяг не на что. У одной из скульптур на крыше они сняли копье, прицепили флаг и начали выстраивать кадр. Халдей отснял две пленки. Уже в редакции руководитель ТАСС заметил, что у одного из участников снимка две пары часов — на левой и на правой руках. Это могло вызвать подозрения в мародерстве, и Халдей иголкой выцарапал одну пару. Полвека фотографию публиковали отретушированной, оригинал был впервые опубликован только в 1995 году.
Евгений Халдей снимал и подписание акта о капитуляции Германии, и Потсдамскую конференцию, и Нюрнбергский процесс. Последним военным заданием была съемка казни фашистских преступников. После он был признан одним из лучших фотографов страны, но вскоре попал в немилость и был уволен из ТАСС. Документировал на фотопленке восстановление сельского хозяйства и промышленности страны, сотрудничал с небольшими изданиями, пока в 1959 году при содействии Константина Симонова не устроился в «Правду». А в 1979 году, уже на пенсии, выпустил фотоальбом «От Мурманска до Берлина», созданный на основе фронтовых записей.
С песней по жизни
«Лимонад, ситро, крем-соду, квас и сельтерскую воду не сменю на полстакана натурального «Нарзана», — такими незамысловатыми строками 11‑летний Михаил Матусовский впервые заявил о себе в «Луганской правде» и этими стихами очень гордился. А потом им гордилась вся страна, визитной карточкой которой стали написанные им «Подмосковные вечера», дорогие сердцу каждого «На безымянной высоте» и «С чего начинается Родина». И еще несколько десятков песен к любимым фильмам, где теплом и искренностью светится каждая строчка.
Матусовский стал фактически «нашим всем» советской песенной культуры. С ним «вместе весело шагали» школьники. А те, кто постарше, танцевали под «Школьный вальс», который он посвятил своей первой учительнице литературы Марии Семеновне. Его «Сиреневый туман», написанный с однокурсником для студенческого капустника, настолько ушел в народ, что пришлось доказывать авторство — на этом настояли его друзья.
С детства писал обо всем, что видел. «Он снимал людское горе, безысходную судьбу, и младенцев в день рождения, и покойников в гробу», — описывал Матусовский работу отца — очень уважаемого в Луганске хозяина фотоателье. Родители не представляли сына в амплуа рифмоплета, как они называли его пристрастие. Для начала, как во всякой приличной семье, Михаила отдали в музыкальную школу. «У мальчика должно быть ремесло в руках», — считала его мама Эсфирь Матусовская. Однако в техникум после школы-семилетки его не взяли: отца-коммерсанта объявили кустарем, сына — лишенцем. Юноша устроился в кинотеатр тапером (пианистом, сопровождавшим сеансы немого кино) и оформителем афиш.
Счастливый случай восстановил справедливость. Заезжий фотограф со связями высоко оценил работы Матусовского-старшего, ателье возобновило работу, а будущий поэт успешно окончил строительный техникум и устроился на завод. И снова жизнь Матусовского решил случай. С концертом на предприятие приехали именитые поэты Долматовский и Смеляков. Он показал им свои стихи, и знаменитости сошлись во мнении: юноше дорога в Литературный институт.
Бросив все, как он потом вспоминал, «с чемоданом стихов» уехал в Москву. Поступил. Обрел друзей на всю жизнь: Маргариту Алигер и Константина Симонова. Последнему были особенно рады в доме Матусовских в Луганске. Умница и трудяга, Симонов подстегивал неженку Матусовского, запирал на ключ и говорил: «Открою только тогда, когда ты под дверь подсунешь стихотворение». Так общими усилиями они написали сборник о шахтерах «Луганчане».
За литинститутом последовала аспирантура, а по ее окончании в 1941-м — война. Зарисовки о войне, стихотворные фельетоны и частушки появлялись во фронтовых газетах, в военных и послевоенных сборниках: «Фронт», «Когда шумит Ильмень-озеро», «Слушая Москву», «Улица мира». Матусовский очень тепло отзывался о людях, с которыми ему пришлось встретиться на фронтах, в окопах. Одно из первых стихотворений тех лет — «Памяти санитара». Раненный в ногу поэт на всю жизнь запомнил глаза человека, который, сраженный пулей, не смог ему помочь.
Те же годы подарили ему встречу с будущей супругой Евгенией — тоже на всю жизнь. Вместе прошли войну с газетой Северо-Западного фронта «За Родину!»
В 1945-м молодая семья с маленькой дочкой поселилась в коммуналке в одной комнате вместе с родителями жены. Площадь разграничивал шкаф, питались черным хлебом. Матусовский много писал. Сценарии к документальным фильмам, воспоминания о деятелях культуры, переводы-антологии с украинского, казахского, туркменского, марийского.
Но главное все же — его стихи: мелодичные, простые, душевные и по‑журналистски точные, его строчки прекрасно ложились на музыку, а песни становились хитами. Несколько десятков кино- и телефильмов, среди них — «Верные друзья», «За витриной универмага», «Огненные версты», «Испытание верности», «Мы за мир», «Запасной игрок», «Трудное счастье», «Битва в пути», «Прощайте, голуби!» Сотрудничал с композиторами Дунаевским, Соловьевым-Седым, Фрадкиным, Хренниковым, Фельцманом, Пахмутовой, Мокроусовым, Баснером. «Вернулся я на Родину», «Московские окна», «Что так сердце растревожено», «Вологда», «Старый клен», «Это было недавно, это было давно»... Его песни исполняли звезды: Утесов, Бернес, Хиль, Лещенко, Магомаев — и простые советские граждане в походах и на семейных посиделках.
И снова счастливый случай... Оглушительный успех. Песня «Подмосковные вечера», которую он написал вместе с Василием Соловьевым-Седым для документального фильма «В дни спартакиады» в один миг завоевала сердца слушателей и сделала Матусовского по‑настоящему народным поэтом. Хотя судьба ее висела на волоске. Приемной комиссии привиделся в тексте буржуазный подтекст. К счастью, посчитав песню проходной, а документальную ленту незначительной, вершители дали зеленый свет.
Прославившись на всю страну, он по‑прежнему жил по принципу «не прислоняться» к власть имущим, гордился луганским происхождением и великим земляком Владимиром Далем. Всегда помнил о своей малой родине, которую не уставал благодарить за самые безмятежные свои годы. И в романсе «Белой акации гроздья душистые», написанным к фильму «Дни Турбиных», — этот аромат, как вспоминали близкие Матусовского, ассоциировался у поэта с Луганском.
Городу он посвятил и другие строки:
Я пред тобою в долгу неоплаченном,
Я о тебе еще все не сказал.
Ты, как рисунок, набросанный начерно,
Южная станция, летний вокзал.
Классик киноэпопей
Имя Сергей он получил в честь Сергия Радонежского. Так решила глубоко верующая мать и крестила младенца в Благовещенском монастыре возле Херсона пока отец семейства — будущий председатель колхоза — нес службу в Красной армии.
Актер, кинорежиссер, сценарист, педагог Сергей Бондарчук стал на ниве киноиндустрии фактически «собирателем народа», затронув в кинокартинах самые живые струны советского общества. Герой Социалистического труда, народный артист СССР, лауреат Сталинской, Ленинской и других государственных премий. За экранизацию «Войны и мира» он получил «Оскара». И его жизнь временами разворачивалась как кино: захватывающе, удивительно и поворотно.
Уже в школьные годы блистал в драмкружке школы Таганрога, куда семья переехала из Херсонской области. В 17 лет первый раз вышел на театральную сцену и до конца дней остался в центре постановочных сюжетов — в качестве актера на подмостках, затем режиссера на съемочной площадке.
В 1942 году оказался в эпицентре боев — защищал родину в битве за Кавказ, сражался в составе Донского фронта за Сталинград. Вернулся с орденами и медалями, в том числе «За оборону Кавказа», и поступил сразу на третий курс ВГИКа.
В 1948 году выпускник актерского факультета Бондарчук дебютировал в двух ролях. В качестве киноактера вместе с однокурсниками сыграл в фильме «Молодая гвардия». И в качестве супруга: во время съемок женился на исполнительнице одной из главных ролей Инне Макаровой. Спустя годы так же на съемочной площадке он познакомится с Ириной Скобцевой, и в 1959 году она станет его второй супругой. Этот брак продлится 35 лет. Оба брака дадут продолжение творческой династии Бондарчуков.
А пока, в 1951-м — головокружительный успех и Сталинская премия: на экраны выходит картина «Тарас Шевченко» с Бондарчуком в главной роли. Картина очень понравилась Иосифу Сталину. «Вот истинно настоящий артист!», — якобы сказал Сталин, указав на экранного героя-подпольщика Валько из фильма «Молодая гвардия», которого сыграл Бондарчук.
Так, помимо премии, Бондарчуку, которому едва исполнилось тридцать, был присвоен высший знак общественного признания в творчестве — звание народного артиста СССР. Беспрецедентный случай.
Кинорежиссерский дебют в 1959 году — тоже особый момент. Озвучив по предложению Всесоюзного радио рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека» и получив от автора телеграмму: «Вы прочитали лучше, чем я написал», он загорелся идеей экранизации и добился разрешения (от актера, пусть и отличного, не ждали режиссерских талантов). Он снял фильм за рекордные 74 дня, где исполнил и главную роль Андрея Соколова. Ленинская премия, признание международных фестивалей. Экранизировать Шолохова он продолжит — картины «Они сражались за Родину» и «Тихий Дон».
Но настоящая слава пришла с киноэпопеей «Война и мир» — с ее грандиозными батальными сценами и многотысячной массовкой.
Бондарчук-кинорежиссер, хотя в картине он сыграл Пьера Безухова, обрел мировое признание. Съемки шли около шести лет. Для фильма создали отдельный кинематографический кавалерийский полк. В батальных сценах задействовали около ста тысяч солдат — только конных всадников полторы тысячи. Было отлито более пятисот тысяч холостых патронов.
«В создании всех этих исторических костюмов, военной техники, снаряжения и реквизита участвовали заводы, фабрики и мастерские всего Советского Союза. На киноэпопею „Война и мир“ с мастерством и вдохновением работала вся наша, тогда огромная, нерушимая страна», — вспоминал директор картины Николай Иванов. Напряжение и осознание высокой ответственности перед зрителем и самим собой стоили Бондарчуку двух остановок сердца в процессе съемок.
Еще несколько лет на него сыпались многочисленные премии, в том числе «Оскар» — в номинации «Лучший фильм на иностранном языке».
Мир был открыт для Бондарчука. Ему разрешили снимать и сниматься за рубежом. Он играл у Роберто Росселлини и Велько Булайича. В качестве режиссера, знавшего толк в изображении эпичных событий, итальянский продюсер Дино Де Лаурентис пригласил его снять историческую постановку «Ватерлоо».
Баснословные гонорары, государственные премии, главные роли и возможность снимать самому. На пике славы он проявлял редкое великодушие и прямолинейность там, где другие предусмотрительно молчали. Помогал Василию Шукшину бороться с кинобюрократией за право экранизировать «Степана Разина». Добился разрешения на участие в съемках сериала «Война и мир» 1966 года неблагонадежных бывших политзаключенных — возлюбленной адмирала Колчака Анны Тимиревой и графини Марии Капнист, которые сыграли в картине безымянных дам на балу. И хотя обеих не было в титрах, любая работа для них была вопросом выживания.
А когда в 1986 году после скандального V съезда кинематографистов СССР, где за спиной его лишили поста секретаря правления Союза кинематографистов СССР и он на себе испытал травлю, тихо ушел на покой. Ушел, мечтая об экранизации «Тихого Дона». Съемочный процесс запустили при участии итальянских продюсеров, но окончательный монтаж фильма не состоялся. Картину завершил в 2006 году его сын Федор.
«Не было в начальные перестроечные времена ни одной статьи в прессе о кино, в которой не поносили бы Бондарчука. Его даже делегатом на съезд кинематографистов СССР не выбрали. <...> Перестроечный «ветер перемен» захлопнул ему картину «Тихий Дон», — вспоминал кинорежиссер Георгий Данелия.
Он не разменивался на склоки и мщение. Отойдя от дел и глубоко переживая, обратился к религии, научился вырезать по дереву и писал иконы. Так прошли последние годы Сергея Бондарчука, названного в честь святого Сергия Радонежского.