«Оккупационный бартер»
В первый день мы остались ночевать в доме, а потом я, сестра и мама на ночь спускались в подвал.
Так было безопаснее. Все усилия взрослых были направлены на заработки и поиски пропитания. Выжить помогли золотые руки маминых родителей. Бабушка хорошо шила и имела репутацию лучшей в Горловке модистки, от заказчиков отбоя не было. Швейная машинка «Зингер» не умолкала сутками. А дедушка был знатным сапожником. Он ходил по окрестным селам и хуторам, где занимался ремонтом обуви. Возвращался всегда с продуктами и кое-какими деньгами. Не каждая семья могла похвастаться в то время таким достатком.
Как-то зимой Сидор Иванович вернулся домой с ручной мельницей-крупорушкой, изготовленной каким-то умельцем. Этот нехитрый агрегат служил нам верой и правдой всю оккупацию, пропустив через себя сотни килограммов зерна — в основном пшеницы и кукурузы. Мне тоже пришлось поработать на этой мельнице. Больших усилий для вращения жернова не требовалось. Производительность нашей мельницы была небольшой. Приходилось часами молоть зерно, чтобы взрослые могли сварить что-то похожее на кашу. Зерно добывали в соседних селах, меняя вещи на продукты. Этим «оккупационным бартером» занималась преимущественно мама вместе с подругами и соседками.
В нашем доме постоянно квартировали немцы, человек по двенадцать-пятнадцать. Зимой мы жили в подвале, а в теплое время года перебирались в летнюю кухню. Она, как и дом, была построена из самана и имела печь, но топить ее было нечем. Единственным источником топлива были терриконы − огромные насыпи пустой породы, вынутой на поверхность из угольных шахт. При известной сноровке в породе можно было отыскать куски антрацита. Этим и были заняты почти все дети Горловки.
Для растопки в печь шло все, что могло гореть, — в первую очередь доски от заборов. Сначала − между соседними домами, потом − со стороны улиц. К концу оккупации вокруг домов и на усадьбах ничего деревянного не осталось. Немцы ведь тоже над вопросом, где дров раздобыть, особо голову не ломали.
Зигфрид
Оккупанты запомнились мне по‑разному.
Хорошо помню уже немолодого рядового по имени Зигфрид. Он был водителем машины, квартировал какое-то время в нашем доме. Однажды я сидел на крыльце и рисовал в ученической тетрадке. В руках у меня была ручка, с которой моя сестра до войны ходила в школу.
Очередным моим рисунком был серп и молот. Только я пририсовал к молоту рукоятку, подошел упомянутый Зигфрид, вырвал из моих рук тетрадку, а страницу с нарисованным серпом и молотом разорвал на мелкие клочья, что-то крича при этом на немецком языке. Обидевшись, я бросил ему в лицо ручку, и она пером воткнулась ему в щеку ниже глаза.
Тут же мне досталось несколько оплеух.
На шум прибежали мама с сестрой, Зигфрид отпустил меня. Только много позже я понял: этот немец, возможно, спас меня от более суровых последствий. Попади мое художество на глаза предателю-полицаю, что выслуживается перед оккупационными властями, и участь всей семьи была бы решена.
Розовый порошок
Почти ежедневно мимо нашего дома проходил отряд немцев человек в тридцать.
Водил их всегда невысокий офицер в очках. Солдаты с полной выкладкой всегда шли в ногу. Запомнились автоматы на груди, круглые жестяные банки противогазов через плечо. На ремнях висели фляги. У немцев при себе всегда были бумажные пакетики с порошком розового цвета.
Если его высыпать в стакан с водой, то получался газированный кисло-сладкий напиток. Несколько таких пакетиков как-то перепало нам от немца в виде платы за выстиранное нижнее белье. Чтобы выжить, спасти себя и детей, нашим матерям приходилось идти и на такие унижения − обстирывать немецких солдат за несколько марок.
Позже мне стало известно, что на занятых немцами территориях основной валютой была немецкая марка. Она имела курс по отношению к советскому рублю 1:10. А вот главное место реализации денег я знал. Это была толкучка − городской рынок. Самыми дефицитными товарами были соль, мыло и спички. Поскольку ни магазинов, ни аптек не было, рынок являлся единственным торговым местом для населения.
Думаю, многие жители Горловки спасались именно благодаря рынку. Там можно было отовариться или обменять все что угодно.
Обыкновенный фашизм
Люди в то тяжелое время уходили из жизни часто и по разным причинам: от голода, отсутствия лекарств и медицинской помощи, гибли при бомбежках.
Многие были уничтожены фашистами, как, например, вся еврейская семья, жившая с нами по соседству. Не пожалели изверги и девочку моих лет Розу, расстреляли вместе со всеми. Население города страдало и от налетов нашей авиации. Немцы восстановили шахты, заваленные породой при отступлении советских войск, и добывали уголь уже для своих нужд. По ночам эти шахты бомбили наши самолеты.
Бомбежки мы пережидали в подвале. Прямо на улице недалеко от дома немцы расположили зенитную батарею с прожекторными установками. В дневное время из калитки можно было видеть, как около орудий копошились немецкие артиллеристы. Однажды после очередного налета во двор вся в слезах прибежала мама и рассказала, что в дом, где жила ее лучшая подруга тетя Зина, попала бомба. От дома ничего не осталось, на его месте образовалась огромная воронка. Хоронить было некого. Наш дом эта беда обошла, но несколько небольших осколков в саманных стенах мы все же обнаружили.
После разгрома немцев под Сталинградом в городе появились какие-то воинские части итальянцев, румын и венгров. Хорошо помню трех солдат, жалких на вид, но с карабинами за плечами. Они просили у матери что-нибудь поесть. Но у нас самих к тому времени совершенно ничего не было, и поделиться с ними мы ничем не могли. Солдаты пошли в город.
В. Лебедева-Кумача, 9 сентября 1943 года, «Красная звезда»
Гремит салют и сердце бьется жарко,
Привет тебе, наш боевой Донбасс!
Привет тебе, родная кочегарка!
Никто из нас забыть тебя не мог, −
В Сибири, и в Москве, и на Урале,
Родной донбасский жаркий уголек
Кузнец и оружейник вспоминали…
Спасибо, воробушек
1943-й стал для нас годом освобождения от немецкой оккупации.
Но зима, предшествующая этому событию, оказалась самой трудной. Дедушка не мог работать — сапожничать за пределами города. Каждый раз нужно было выправлять пропуск. А с этим становилось все строже и строже. Бабушки уже не было в живых. Для обмена на рынке в доме ничего не осталось. Мизерный случайный заработок давала только стирка нижнего белья немецким солдатам.
Чтобы выжить, мы прибегали к разным выдумкам. Моя сестра Галя, к тому времени уже подросток, придумала способ ловли воробьев. Было их великое множество. Я думаю, что каждый, кто пережил страшную пору оккупации, должен быть благодарен этой крохотной птичке. Галин способ работал блестяще. Из старого чемодана с сохранившейся крышкой она изготовила кормушку-ловушку, и в нашем скудном рационе появилось «мясное блюдо». Конечно же, летом было гораздо легче, но до него еще нужно было дожить.
Освобождение
Из событий 1943 года запомнился день, когда к нам в дом вошли трое молодых вооруженных мужчин, говоривших, как все мы, на смешанном русско-украинском наречии.
На рукавах у них были белые повязки, и они называли себя полицейскими. Учинили обыск, хотя искать уже было нечего − в доме осталась только мебель.
Военные подробности 1943 года я узнал, уже достаточно повзрослев. В те дни шла Курская битва, но даже мы, дети, понимали, что час освобождения близок. 8 сентября советские войска вошли в Донецк. А по улицам Горловки потянулись колонны отступающих немцев. В общей массе брели и легкораненые солдаты. Многие были без оружия, но все с какими-то мешками, котомками, рюкзаками. Все это мы с сестрой подсмотрели сквозь заросли терновника, росшего вдоль дороги. Мама нас сильно отругала, так как боялась потерять нас в последние дни оккупации. Теперь это понятно, а тогда кроме обиды мы ничего не испытывали. Уже немного позже стало известно, что в переулках были выставлены караулы, ведущие огонь на поражение, кто бы ни появился в поле зрения.
Первыми в Горловку ворвались наши танки. Не успевшие покинуть город захватчики были перебиты или взяты в плен.
В день вступления советских войск высоко в небе над городом долго кружил какой-то самолет. Но ни взрывов, ни стрельбы не было. Горловка была занята нашими войсками без боя.
Самый вкусный бутерброд
А уже на следующее утро по улицам города ездили грузовые машины, с которых населению раздавались продукты питания.
На каждый дом полагалось по одной булке хлеба и банке мясных консервов. Нам сказали, что консервы эти американские. Банки были прямоугольной формы и высокие. Когда мама дала нам по бутерброду, мне показалось, что вкуснее ничего в жизни я не ел. К сожалению, продукты нам выдавали только два дня.
Возле нашего дома рядом с бывшим забором со стороны улицы были вырыты два капонира. В одном из них немцы при отступлении оставили легковую машину, в другом — несколько бочек с бензином. И то и другое нам очень пригодилось. Бензин шел на растопку и освещение. А обивка машины бежевого цвета на пошив какой-то, уже не помню, одежды.
Жизнь в городе быстро налаживалась. Вскоре мама вернулась на свое довоенное рабочее место повара в шахтерской столовой. Это было далеко от дома, но я часто бегал к ней в гости, потому что с шахтерского стола перепадало мне и первое, и второе, и третье.
Далеко от Горловки
А вскоре нас разыскал отец. С первых дней войны он ушел добровольцем на фронт, но из-за своей инвалидности попал в нестроевые саперные части. Но и оттуда был отправлен в госпиталь.
Оказалось, еще в 1942 году, после излечения от довоенных ран, полученных при обвале забоя в шахте, отец уехал к своему старшему брату, моему дяде Павлу — тот еще до войны перебрался на Дальний Восток.
Уже ранней весной 1944 года мы были на Дальнем Востоке и встретились с отцом. Здесь наша семья снова собралась в полном составе. Осенью этого же года я пошел в первый класс Лазаревской начальной школы. Еврейская автономия, где мы в итоге обосновались, стала моим вторым домом. В жизни довелось испытать много впечатляющих моментов — женитьба, рождение и успехи детей, «вооот такая рыба» на крючке… Но Горловка, моя малая родина, навсегда осталась родной, моим самым ярким, неизгладимым воспоминанием.
При подготовке материала были использованы воспоминания Геннадия Слабоуса, опубликованные в газете «Районный вестник» Смидовичского района Еврейской автономной области.